Богомил (bogomilos) wrote,
Богомил
bogomilos

Category:

Гедальяху Г. Струмса (продолжение)

В действительности, этот отрицательный ответ на вопрос о гностическом каноне двойственен. С одной стороны, гностические тексты не формируют канона, поскольку не представляют собой закрытого корпуса. С другой стороны, они не принадлежат определенному сообществу, ни церкви, ни даже группе, вовлеченной в процесс самоопределения. Среди различных дуалистических учений, которые мы называм гностическими, невозможно отметить явной борьбы за политическое или церковное единство, которая вполне очевидна в современном им кафолическом христианстве.

Большинство исследователей согласны, что в середине второго столетия произошел переворот. Диатессарон Татиана демонстрирует, что Евангелия, впоследствии ставшие каноническими, уже начали обретать возрастающее значение и авторитет как источник традиции. Однако церковные авторы продолжали широко использовать апокрифические Евангелия и устные предания об Иисусе. Вероятно, самым известным примером подобного текста является Тайное Евангелие Марка, упомянутое Климентом Александрийским в письме, открытом Мортоном Смитом. Согласно Иустину Мученику, во время воскресного служения использовались апостольские свидетельства (απομνημονευματα των αποστολων). Вероятно, это были устные предания, а не известные нам Евангелия.

Сам Маркион, прибывший в Рим в 144 году, отверг все сочинения, принадлежащие Ветхому Завету. Он также отверг большую часть христианских сочинений, кроме Луки и десяти посланий Павла, и даже их он подверг суровой цензуре. Неизвестно, был ли сам Маркион, в тот момент, когда он утверждал канонический авторитет Павла, знаком со всеми четырьмя Евангелиями и Пастырскими посланиями. Но нет сомнений, что установление маркионом жестко ограниченного канона стало побудительным толчком к созданию "анти-канона" и, следовательно, канонизации Нового Завета. Но прежде всего, вызов Маркиона заставил христианских интеллектуалов защитить оказавшуюся под угрозой Септуагинту и подтвердить самопонимание церкви как Verus Israel.

Угроза монтанистского движения вызвала необходимость закрыть канон. Последователи Монтана, особенно усилившиеся во Фригии в 155-160 годах, отказывались видеть конец пророчества. В первую очередь, монтанизм был движением религиозных энтузиастов. Подобные движения активизировались на ранних стадиях развития новой религии, когда церковные структуры еще не были жестко зафиксированы. Нарождающаяся иерархия считала одной из своих неотложных задач подавление подобных учений, угрожавших ее власти.

Представляется, что именно необходимость бороться с монтанизмом и пресекать свободу истолкования, чтобы усилить центральный авторитет в церкви, послужила катализатором для закрытия канона Нового Завета. Написанный около 192 года антимонтанистский трактат упоминает о "слове Нового Завета Евангелия (ο της του ευαγγελιου καινης διαθηκης λογος), к которому ничто не может быть добавлено или отнято".

Хотя апостольские сочинения, такие, как II Климента и Варнавы, могут упоминать изречения Иисуса как γραφη или ως γεγραπται, сама концепция Нового Завета зародилась только в последние два десятилетия второго века. Когда Мелитон Сардийский говорил о Ветхом Завете (παλαια διαθηκη), фраза предполагает идею Нового Завета, но само это выражение впервые появляется в Adversus Haereses Иринея. Конечно, это не означает, что известный нам канон Нового Завета был зафиксирован. В конце второго столетия сохранялись значительные сомнения в отношении таких сочинений, как Евреям, Апокалипсис и Соборные послания. Но идея ευαγγελιον τετραμορφον уже утвердилась. В любом случае, именно концом второго столетия датируется канон Муратори, первый перечень книг Нового Завета.

4. Мишна и Новый Завет

Канонизация Нового Завета была продолжительным процессом, а не результатом однократного решения. Вплоть до четвертого столетия не существует соборных решений о каноне. Канонизацию следует понимать как часть религиозных и социальных процессов идентификации. Подобные процессы затрагивают в первую очередь границы и, следовательно, прямо исключают те движения, которые пересекают границы и угрожают поиску идентичности.

В течение второго столетия христианство пережило серию кризисов, приведших к кристаллизации его специфической идентичности. Но наиболее серьезный из этих кризисов был связан не с Маркионом и не с Монтаном. Для монистического христианства мир – и человек – был создан благожелательной божественной силой; именно этому фундаментальному восприятию угрожало дуалистическое гностическое движение. Современные исследования демонстрируют, что гностики не отрицали Ветхий Завет полностью, скорее, они не игнорирповали его. Презиравшие или ненавидевшие бога-творца, "князя (αρχων) мира сего", предложили причудливые истолкования некоторых текстов Ветхого Завета, которые их заинтересовали.

Таким образом, канонизация Нового Завета должна рассматриваться в прямой связи с борьбой за правильное истолкование Писания. Наиболее жестокой была борьба между христианами и иудеями, спорившими об одном и том же корпусе ветхого Завета. Природа этого спора была герменевтической. Два религиозных сообщества оспаривали друг у друга одно и то же наследие и его правильное истолкование. Каждая из религий заявляла, что Библия принадлежит ей, и каждая верила, что она одна знает и применяет герменевтические правила, открывающие более глубокий смысл текстов. Иудеи и христиане противостояли друг другу, стремясь к саоопределению. Конечно, после серии травмирующих событий в первом и начале второго столетия, после того, как основные компоненты традиционной национальной и религиозной идентичности Израиля изчезли или оказались под угрозой, иудейским общинам пришлось искать новую идентичность. Религия Израиля, утратив свой Храм и все, что было с ним связано, претерпела глубокие изменения. В этом смысле отношения иудаизма и христианства во втором столетии следует рассматривать как взаимоотношения религий-сестер, а не как дочерние отношения.

Во втором столетии иудейские общины претерпели ряд травмирующих событий (войну Бар-Кохбы и ее трагические последствия для палестинских евреев, восстания и их подавление, а также эпидемии, затронувшие евреев в Египте и Киренаике). Хотя раввинистические источники по этому вопросу довольно темны, можно предположить внутреннюю борьбу против различных попыток разрушить общественное и богословское единство. В раввинистическом еврейском языке все разнообразные виды еретиков и раскольников, предлагавших альтернативные истолкования, были заклеймлены родовым понятием: minim.

Христиане, со своей стороны, боролись против своих собственных радикальных ересей, находясь под постоянной угрозой. Таким образом, в течение всего второго столетия и иудейская, и христианская общины были одновременно вовлечены в полемику, изнутри и извне. Они стремились определить себя и противостояли друг другу прямо и косвенно. Обе общины были вовлечены в драматический процесс выработки >ортодоксии<, потребовавший цензуры многих устных преданий, столь важных в прошлом. У иудеев, так же, как и у христиан, устные предания обеспечивали видное место эзотерическим преданиям. Процесс цензуры шел наряду с усилиями установить точные правила истолкования библейского текста, общего для обеих религий.

Я полагаю, что самым явным результатом этих усилий было установление вторичного священного текста, воплощавшего ключ к правильному истолкованию Библии. Для христианской общины таким текстом был Новый Завет, предоставлявший код к подлинному смыслу Септуагинты, рассматривая ее как praeparatio evangelica. Для иудейской общины аналогичный код был воплощен в Мишне, которая, посредством сложных герменевтических правил, отражала правильный путь понимания смысла Танаха: закон живой общины. Через призму этих двух интерпретирующих, вторичных текстов иудейский Танах и христианский Новый Завет стали восприниматься как два глубоко различных текста. В этом контексте можно понять парадоксальную формулировку Бубера, согласно которой священная книга евреев не является "ни ветхим, ни заветом".

Оба текста, и Новый Завет, и Мишна, могут считаться двумя образами "мета-Танаха", двумя параллельными работами, следующими за Танахом, глубоко различными по содержанию, но аналогичными по функциям. Примечателен факт, что оба текста кристаллизовались и были канонизированы примерно в один период, до конца второго столетия или, по кррайней мере, в начале третьего. Закрытие Мишны, hatimat ha-Mishnah, осуществленное рабби Иудой га-Наси, датируется, самое позднее, началом третьего века.

Довольно странно, что эта потрясающая синхронность не была, как кажется, отмечена ни ни новозаветной, ни раввинистической наукой. Мишну сравнивали только с римскими юридическими corpora, например, с Кодексом Юстиниана (533), но не с Новым Заветом. Я начал эти страницы замечанием, что исследования процесса канонизации Танаха и Нового Завета зачастую одновременно оказываются полезными для понимания каждой из этих дисциплин, но иногда страдают от вопросов, помещенных в иной контекст. Я надеюсь, что создал по крайней мере попытку нового подхода, который признавал бы вторичность Нового Завета (так же, как и Мишны) и искал бы применения этого факта в процессе канонизации. Только обсуждение этого положения и новозаветными, и раввинистическими исследователями позволит оценить его значение.

Полная версия со всеми примечаниями автора будет опубликована позднее на странице о гностицизме.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments