Богомил (bogomilos) wrote,
Богомил
bogomilos

Categories:

АВГУСТИН И МАНИХЕЙСТВО — 2

АВГУСТИН, МАНИХЕЙСТВО И ЛОГИКА ПРЕСЛЕДОВАНИЯ

Манихейская позиция

Отвергая подобного Бога, манихеи отвергали оправдание преследования, и как поддерживаемых Богом как средство достижения благих целей, и как попускаемых Им как наказание для избранных. Преследование, как и любое насилие вообще, может вдохновляться только злом. Бог не позволяет преследования и неустанно трудится, освобождая своих святых от него. У Фауста и других манихеев было заслуживающее доверия положение, что соединение Бога Ветхого Завета с Богом Нового ведет богословие в направлении, отличном от того, которое оно получило бы на основе только Нового Завета. Конечно, даже в Ветхом Завете в Боге присутствуют сильные элементы милости и прощения. Тем более значимо для Августина, что они представляют долготерпеливым Бога, способного навлечь на человечество все виды наказаний. В том, что милость имеет смысл только в зависимости от власти и права наказывать, тоже была логика. Бог манихеев был не Богом милости, но Богом единения.

Логика дуализма влечет за собой идею, что Бог является одной из соперничающих сил, что Бог не контролирует все события во вселенной, что не всякая существующая вещь или возможность должна быть осмыслена в единой высшей воле. Таким образом, у манихеев было совершенно логичное объяснение страданий и гонений: мир был полем битвы между добром и злом, участью человека — участие в этой войне, а состав человеческого тела, как смешения добра и зла, означал, что многие могут перейти на сторону врага и начать невежественно преследовать душу своих ближних. Итак, гонения являются естественным состоянием мира.[6] Добро страдает по определению.[7] Религиозные лидеры в особенности привлекали к себе враждебность сил зла.[8] Говоря словами манихейского гимнографа:

Все благочестивые, какие были, мужчины, женщины, — все страдали,
вплоть до Прославленного, Апостола Мани.
...
Сколь многие из его учеников уподобились своим отцам.
Мы также, братья мои, имеем долю в страдании.
Мы соединимся с ними в страдании и упокоимся в их покое.
...
Ничто свободное от страдания не увидит покоя в конце.
(Псалтырь, 143.15-24)[9]

И в гомилии, посвященной манихейской общине, сказано:

Все апостолы страдали и плакали вместе со своими церквями в каждом поколении. Ибо они были унижены и распяты и избиты в каждом городе. Их кровь пролилась на землю. Звери ели их плоть. Их кости остались в пустыне, подобно (костям) разбойников, делавших зло. Они провели свои жизни как праведники и «люди света», и мир отплатил им, поскольку он зол, поскольку они не воспользовались его выгодами и не наслаждались его похотями. Они провели свое время в нем в голоде и [жажде,] и он обратился против них и воздал им это злое воздаяние... Все апостолы так плакали и проповедовали [...] эту битву в каждой книге, от Адама [...] доныне. (Гомилии 14.16-32)[10]

Конечно, манихейство не ограничивает чувство страдания своими собственными пределами. Оно познает страдание в насилии человека над животными, в действиях животных и людей, добывающих средства к существованию из окружающей среды, даже в страданиях, которые перешедшие на сторону зла существа причиняют сами себе.[11] Сам Мани Хайа говорит, что он печалится:

... о душах, которые не приняли надежду, не укрепились силой и стойкостью [истины:] они изыдут, заблудятся и пойдут в геенну навеки; потому-то я и печалюсь, что они не приняли покаяния, не примирились с Десницей мира и милосердия, которую я принёс от Отца. (Кефалайа 58, 148.8-20)[12]

Из-за этой кончины и гибели душ все Апостолы и отцы, явившиеся от блага, пророки истины, предавались всякому мучению и судьбе горькой, чтобы спастись от второй смерти; ни один из Апостолов не желает получить свою награду на земле, но они проводят всю жизнь в печали, принимая мучение и распятие на тело своё, чтобы спасти свои души от той гибели [и] вознестись к вечному покою. (Кефалайа 59, 150.23-32)

Но разве дуализм изначально не является вероучением конфликта? Разве его поляризующее мировоззрение не является основанием для борьбы и насилия, призванных защитить добро от угрозы зла? Помимо прочего, даже если манихеи отвергали рассказы о насилии в Ветхом Завете, их собственный мифологический рассказ был полон насильственного противостояния между силами добра и зла, красочными описаниями разрезания, разрывания на части, сдирания кожи и так далее — действий, совершавшихся армиями Бога точно так же, как войсками дьявола. Итак, если манихейство даже в более значительной степени, чем христианство, изображает мир как поле битвы, почему этот символизм не проявлялся в практическом действии? Почему манихеи, преследуемые теми, кого они считали представителями зла, сами никого не преследовали? Представляется, что ответ должен состоять из нескольких частей, которые я здесь разделяю на три отдельных положения.

Во-первых, манихейство, конечно, не является монистической философией; добро и зло ярко обрисованы, и Бог отнюдь не пассивен в Своем суде над злом. В Кефалайа 89 Мани Хайа звучит удивительно близко к Августину, утверждая, что судья неповинен в том зле, которое падает на голову преступника из-за его собственных дел.[13] Так души, которые полюбили зло, Бог судит, но ничего им не делает:

И не Бог сделал им дурное, но они сами себе сделали — собственные дела приговаривают их и бросают в геенну огненную. А благодетельным Он по добру их воздаёт добром, отплачивает добром, даёт им царство Света и делает их наследниками в жизни вечной. Итак, ты видишь: Бог — судия, Он не делает зла, но подавляет зло в самой сути его. (Кефалайа 89, 223.7-16)

Ключевое различие между логикой Мани Хайа здесь и рассмотренной выше логикой Августина в том, что «геенна огненная» не является областью, созданной Богом именно для наказания. Это мир тьмы, которую грешник возлюбил и избрал. Бог просто закрывает злу возможность взойти в область света, и в этом отношении Он — Судия. В оборонительных действиях против зла Бог и Его эманации используют силовые средства, но человеческие носители света никогда не изображались участвующими в насилиях. Манихеи настаивают, что убийство всегда является действием зла, и строго запрещают даже радоваться смерти врагов.[14] Принимая идею, что всеблагой Бог вершит суд и налагает наказание как связывание зла на всю вечность, они придерживались раннехристианского взгляда, что судить может только Бог, и никакой части божественных свойств человек в своем поведении подражать не может. Комментируя коптскую манихейскую гомилию, озаглавленную Поучение о Великой Войне, Нильс Педерсен подчеркивает:

Манихеи не являются активными участниками этой войны в общем, буквальном смысле. Манихеи — не вооруженные солдаты, сражающиеся против сынов Тьмы в «священной войне»... Манихеям не позволялось убивать или принимать участие в боевых действиях, и поэтому на Великой Войне они становятся жертвами, преследуемыми страдальцами... и, вероятно, их намерение в том, чтобы своей стойкостью перед преследованием одолеть силы Тьмы и тем продолжить войну Света против Тьмы.[15]

Верное замечание Педерсена привлекает наше внимание к своеобразному элементу манихейской мифологии, который часто высказывается и который формирует вторую часть нашего объяснения манихейской позиции. В изначальной битве между добром и злом зло одержало военную победу. Порождение Бога, известное как Первочеловек, было побеждено, а его доспехи и вооружение поглощены силами тьмы. Этот потрясающий поворот событий стал решающим моментом в противостоянии света и тьмы. В признании логических выводов подлинного дуализма манихейский миф демонстрирует, что добро и зло имеют соответствующие им области превосходства, и что добро не может одолеть зло его же насильственными средствами.[16] Вместо этого добро применяет лучшую стратегию и позволяет злу получить то, чего оно желает. Таким образом, зло поглощает то, что оказывается медленной отравой для его природы. Свет или душа исполняет роль воина, позволяя тьме овладеть собой, но сохраняя свою добрую природу. Ее стойкость и страдание являются ее единственным оружием в борьбе со злом. Здесь вновь мы может отметить тесную связь между манихейской и раннехристианской концепциями, например, в предупреждении не воздавать злом за зло, и особенно в страстях Христа, которые манихейство спроецировало на космический миф.

Августин спешит заявить, что манихейского Бога невозможно полностью оправдать от обвинения в том, что Он является причиной страданий. В манихейском рассказе о космосе Бог посылает на страдания всё живое. На этом пути Он творит мучеников и принимает необходимость мученичества. Но эта роль в появлении страданий должна быть оценена с той точки зрения, что страдающее является частью Самого Бога, а не существом, сотворенным для страдания, и страдания нет в сфере, полностью находящейся под контролем Бога. Оно появилось в контексте конфликта, в котором Сам Бог подвергся нападению сил, находившихся вне Его контроля и ставших непосредственной причиной всего страдания. О том, что монотеистические предположения об испытаниях и наказаниях по Божьей воле неприемлемы для манихейских взглядов, можно вновь процитировать Педерсена:

Во-первых, следует запомнить, что Бог не хотел страдания и смешения. На Него напали, и Он предотвратил губительные последствия нападения и с помощью далеко идущего плана добился того, чтобы мучительная участь души не была бесконечной... Во-вторых, между Светом и Тьмой может быть только война. В этой войне Бог наносит смертельный удар Своему врагу, который безнадежно пытается не допустить освобождения плененной души, преследуя группу, вставшую на сторону Бога. В ситуации преследования манихеи должны оставаться верными своему выбору вопреки преследователям и телесным побуждениям, которые заставляют их отпасть. Таким образом, испытание приходит не от Бога, но для манихея претерпеть его означает остаться на стороне Бога.[17]

Третьим и последним фактором в разъяснении манихейской позиции является тот факт, что манихейство помещает поле битвы между добром и злом не в окружающий человека мир, но в самого человека. Для манихеев концепция смешения означала, что никто и ничто в мире не может быть названо совершенно добрым или совершенно злым. Все предметы обладают обоими качествами. Не было абсолютного врага, против которого можно было бы обратиться. Сам факт, что враг жил, дышал, двигался и думал, указывал, что и он обладает элементами света. Возможно, со временем эти светлые элементы возобладают в том, кто сейчас является врагом. Предрешать или сокращать борьбу, происходящую внутри их врагов, было не для манихеев, поскольку сами манихеи были вовлечены в точно такую же постоянную внутреннюю борьбу. Для манихейства воздержание от осуждения и абсолютная преданность ненасилию превосходили стремление к обращению. Убеждение, дискуссия и тактика, которую мы сегодня назвали бы «интервенцией», были позволенными манихеям средствами борьбы с неверием. В Кефалайа 88 Мани Хайа высказывается о взаимной снисходительности, которая предписана всем людям:

Знай также вот что: ты постоянно пребываешь в грехе, проводишь жизнь в еде и питье, в страсти к женщинам, золоту и серебру; твои руки в любое время вольны поразить Крест света. Итак, ты пребываешь во всех этих грехах, и святые смотрят, как ты всё это делаешь; однако они не поносят и не ненавидят тебя, не чуждаются тебя, не говорят: «Поскольку он так грешит, я не буду ему учителем», — но относятся к тебе тоже с любовью и кротостью и разговаривают с тобой в премудрости Божьей, поучая тебя; и ты знаешь и ведаешь, что все твои заботы и дела на земле греховны, а они творят тебе все эти милости и говорят тебе: «Ты наш брат, ты наш сотоварищ и последуешь вместе с нами в страну Света». (Кефалайа 88, 220.22-221.4)

Этот подход в манихействе был возможен благодаря представлениям о длительном религиозном развитии, включавшим концепцию реинкарнации. Обращение в манихейство могло стать процессом, требующим нескольких жизней. Действительно, представление о длительном духовном развитии включало идею об исторической преемственности церквей, каждая из которых обращалась к разным группам душ и проходила с ними лишь часть пути к всеобщему освобождению. Помимо других вер, манихейство было преемником христианства, буддизма, зороастризма и было предназначено завершить работу над душами, начатую этими ранними религиями.

Это представление о длительном духовном развитии ставит манихеев в положение, весьма отличное от положения Августина, который торопился и убежденно принимал принуждение, как проверенный способ спасения душ, пока еще не поздно. В Кефалайа 82 один из членов внутреннего круга Мани Хайа (двенадцати учителей, которых он наделил авторитетом, уступавшим только его собственному) пытается высказать то же утверждение, что и Августин. Он замечает, что гневное и силовое противостояние злу может быть более эффективным, чем спокойное и смиренное. Таким образом, если гнев более эффективен, почему должно быть грехом использование его в благих целях? Ответ Мани Хайа сводится к тому, что гневная речь, приводящая другого к послушанию и раскаянию, служит добру. Но следует быть бдительным, ведь это праведное негодование не становится извинением уступки злым побуждениям. Гневные слова слишком легко могут привести к гордости, хвастовству и удовольствию от унижения другого. Мани Хайа проводит различие между конструктивным выговором и бесполезной вспышкой гнева. Даже божественные существа обладают не только мирным, но и гневным аспектом, но человеческое насилие не санкционируется никогда, только обличительное слово. Это дополняет Кефалайа 85, где Мани Хайа говорит: «Да не даст человек воли руке своей и не повредит этому Кресту живому» (213.3-4), ссылаясь на понятие, охватывающее весь смешанный космос, пребывающий между двумя противостоящими вселенными света и тьмы.

Выводы

Мой подход к обсуждению сознательно направлен на то, чтобы провести различие между позициями христианства и манихейства по вопросу преследования и конфликта в их самой острой форме, как они высказывались в качестве идеальных концепций и оправданий поведения среди их последователей. И те, и другие претендовали на наследие ранней, гонимой христианской общины. Христианская церковь следует ветви христианского монотеизма и предполагает действие в мире, полностью находящемся в руках Бога. Манихейская церковь следует ветви радикальной христианской этики, отказывающейся договариваться со злом на его условиях. Этот выбор пришел с противоположных сторон: примирение христианской церкви с властью и последовавшие за этим неизбежные соблазны и манихейское проецирование дуалистической этики на понимание Самого Бога. Можно свободно обсуждать, какое из этих наследий более совершенно охватывает сущность христианства, но я должен закончить замечанием, поднимающим вопрос, были эти логики мотивирующими причинами или объяснениями, оправдывающими практику. Воинственная мифология и сильное чувство своей миссии в манихействе в любой момент могли обратиться к весьма отличным практическим выводам. Возможно, не более чем историческая случайность, что в манихействе не появился, или не сохранился, его собственный Августин, чтобы изменить выводы из его богословия. В краткий период поддержки, последовавший в восьмом веке вслед за обращением Уйгурского царства в Центральной Азии, мы находим косвенные упоминания об уничтожении идолов, о распространении в уйгурском обществе «ободрения» или принуждения к принятию новой религиозной идентичности, о духовном принуждении правителя делать больше для «защиты» Избранников от их врагов. Может быть, в этот момент манихейство противостояло своему собственному соблазну власти, и его способность так долго и последовательно отстаивать свою пацифистскую этику имеет прямое отношение к его отсутствию доступа к власти на протяжении почти всей его истории. Возможно, любая идеология может быть обращена к насильственному достижению целей на пределе успеха и терпимости с менее принудительными средствами, чтобы служить добру. И эта возможность, скрывающаяся в сердцах даже лучших людей, является одним из сильнейших свидетельств того, что и христиане, и манихеи согласились бы назвать злом внутри нас.

[6] Кефалайа 106: «Нет такого человека в мире, пребывающего в смешении, чья радость осуществилась бы в полной мере. Не только люди, но также и Солнце, и Луна — светила небесные, [хотя не живут на земле,] не печалятся и не знают [смерти, а высоки и] стоят в Зове и Слухе, однако тоже не радуются всецело: во-первых, потому что их очи смотрят на врага, они глядят на него, смотрят на его формы безобразные, видят его — что он живёт, крепок, царит вверху и внизу, в тайном и явном, и делает всё, что пожелает, по воле своей. Во-вторых, потому что смотрят на Душу живую и видят, как она пригвождена и стоит в великих [узах] вверху и внизу, в древе и шерсти [всей,] во всякой печали, её гнетут, размалывают, бьют, пожирают, она восходит и нисходит — сверху вниз, снизу вверх, — её похищают и выводят из разных тел. Итак, из-за своей Души живой, которую любят и почитают, видя её в печалях, они не радуются полной радостью» (259.26-260.16). Цитаты из Кефалайа даны по переводу Смагиной, Главы Учителя, коптский манихейский трактат, 1998.
[7] Кефалайа 73 характеризует зло как зависть и предупреждает, что всякий манихей будет подвергнут этой зависти.
[8] В Кефалайа 76, Мани Хайа объясняет, что его присутствие в мире действует подобно магниту, привлекая ревность, враждебность и противостояние со стороны всех сил зла, куда бы он ни пошел. Проповедь Мани Хайа нарушает организацию власти, его послание потрясает мир и этим вызывает трудности для него самого.
[9] Цитаты Манихейской Псалтыри взяты из C. R. C. Allberry, A Manichaean Psalm-Book, Part II (Stuttgart, 1938).
[10] Цитируется по Nils Arne Pedersen, Studies in The Sermon on the Great War (Aarhus, 1996), 249.
[11] В Кефалайа 78, Мани Хайа объясняет, что люди убивают друг друга ради пиши, секса, богатства и славы.
[12] Сами боги печалятся из-за «голоса их плача, как они кричат от ударов и ран врага, наступающего на них изо дня в день» (Кефалайа 58, 148.3-5).
[13] В Кефалайа Мани Хайа отвечает собеседнику, который, в ответ на слова Мани Хайа о том, что манихейский Бог — Судия, говорит, что это представляется удивительным во всеблагом божестве. Собеседник возражает: «Но ведь я вижу, что нет такого судьи городского, который бы не делал зла; ибо везде, где есть судья, есть и бычьи плети, которыми он бичует людей; есть герметарии, которыми он наказывает их, есть у него ошейник, чтобы надевать на них, а также меч, чтобы им убивать. И судья творит это всё в городе, а это всё злодеяния. Вот видишь, судья — это злодей!» (Кефалайа 89, 222.2-9). Мани Хайа отвечает: «Не злоумышленник судья, но дело его — уничтожить злодейство и подавить злого. А о чём ты сказал: «Судья занят тем, что наказывает, убивает и умерщвляет», — он делает так, чтобы уничтожить злое, воспрепятствовать злу в человеке и обрушить его на голову грешника» (Кефалайа 89, 222.10-16).
[14] См. W. B. Henning, Ein manichäisches Bet- und Beichtbuch (Berlin, 1937), 33-34.
[15] Op. cit. (выше, прим. 10) 189 Как продолжает демонстрировать Педерсен, манихейская «битва» предполагает соблюдение поста «печатей» и стойкости в добродетели среди нравственного разложения окружающего мира. Их функция как «воинов» ограничена претерпеванием страданий от руки зла. «[Ибо] в это время Праведность также будет страдать, поскольку она также [облечена в] плоть» (Гомилии 14.8-10). «Также Праведность будет сокрушена в этой Великой [Войне и она] будет в великом бедствии в ней» (Гомилии 13.12-14).
[16] Бог изображен как предвидящий, способный предсказать последствия всех возможных ответов на нападение зла. Он видит, что все существа света, обитающие вместе с Ним в области Света, полностью непригодны для битвы, и поэтому эманирует из Себя ряд сил, чтобы защитить их. В манихейском тексте, цитируемом Севером Антиохийским, сказано: «Ибо в этом мире света нет пылающего огня, чтобы направить его против зла, ни режущего железа, ни затопляющей воды, никакого иного зла, которое подобно ей. Ибо все есть свет и пространство, и никакое зло не входит в него. Но этот исход или переход совершается для того, чтобы силой части вышедшей из света враг, будучи рассеяны, прекратили бы свое нападение и были пленены смешением» (Гомилия 123, строка 166). Цитаты из Гомилий Севера приводятся по изданию M. Briere, ed., «Les Homiliae cathedrales de Severe d'Antioche», в Patrologia Orientalis vol. 29 (Turnhout, 1961) 124-188.
[17] Op. cit. (выше, прим. 10) 196-7.

Перевод выполнен Дм. Алексеевым по изданию: Jason David Beduhn, Augustine, Manichaeism, and the Logic of Persecution // Archiv für Religionsgeschichte. Herausgegeben von Jan Assmann Fritz Graf Tonio Hölscher Ludwig Koenen John Scheid. Unter Mitwirkung von Mary Beard Philippe Borgeaud David Frankfurter Cristiano Grottanelli Albert Henrichs Alexander Knysh Francois Lissarrague Charles Malamoud Stefan Maul Shaul Shaked Guy Stroumsa Michel Tardieu. Siebter Band. Sonderdruck K. G. Säur München — Leipzig 2005. 153-166.
Subscribe

  • Совкам нравится валяться в говне:

    ... а потом безумные совковые недолюдки ещё и удивляются, почему это русские не считают их полноценными, равными себе людьми. ****** рушили до…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments